– Я устал и не настроен на приключения, Гизела. Если ты выжимала из отцовских запасов сыр и изюм только ради этого – не стоило.

– Вот еще, – фыркнула девушка. Щеки ее залились гневным румянцем. – Карл мне не отец, вообще-то. Он мой дядька. И ему все равно, чем я занимаю свободное время. А ты… дурак, похоже!

Айенга подняла голову от миски и тихонько зарычала. Гизела ойкнула и отпрыгнула, вытаращив глаза.

– Айе ревнивая девочка, – усмехнулся Фокс. – А я и правда устал, дитя. Иди помоги вон, тебя зовут уже.

Ну и зачем ты ей нахамил?

Айенга, ты что, думаешь, меня так легко соблазнить?

Ну, скарборских девчонок ты не отшивал так быстро, помнится…

А они не пытались купить мою благосклонность за еду.

Ну, как знаешь. Тем более что она, скорее всего, не на твои глаза польстилась, а на серебро, что ты заплатил трактирщику.

Тем более.

От разговора меж собою их отвлек густой смех – это путник, напомнивший гнома, сидел и хохотал от души. Утирал пальцами выступившие слезы:

– Ловко ты, парень! Ох, еще ни разу Гизу так не отшивали, ну надо же…

– А что, она ко всем путникам клеится?

– Незнакомым и при деньгах, кто на рожу не особенно противный – да. А ты еще и три сразу – и одет хорошо, и денег заплатил, кажется, как следует, и красавчик к тому же! Я тут частенько езжу, потому знаю. Ох, путник, ну ты и даешь…

– Мне другие женщины нравятся, – пожал плечами Фокс. – Не такие… Непосредственные.

– Гизела хорошенькая. Но дура дурой, тут ты прав, это точно. Не против, если я пиво сяду допивать к вам – с твоей боевой псиной?

– Айе не боевая, – улыбнулся Фокс, но кивнул: «можно». – Она меня охраняет просто в дороге.

– Значит, боевая, – уважительно кивнул «гном». – Меня Гереллом зовут, я распорядитель у купца Хальстана из Бруны. Бруна – это городок поблизости, в ту сторону по тракту.

Он махнул рукой, поднялся, подхватив кружку, и грузно плюхнулся на лавку по другую сторону стола от всадника. Почесал заросшую черно-седой, под стать стянутым на затылке густым жестким волосам, щетиной щеку – на ней виднелся застарелый шрам. Сверкнул серыми, слегка рыжеватыми у зрачка глазами да посетовал:

– Наездишься по дорогам, один, как сыч – словом перекинуться не с кем. Эти, – он махнул в сторону Иды и Ландби. – скучные молчуны, Карл сегодня не в духе: у него новая партия пива не забродила, а скисла, злится и беседы вести не желает, вон, сидит себе, пересчитывает – как бы сварить другое пиво, да не пролететь и с ним? А Гизела и вовсе пустая крынка! Нет, ну как же так – молоденький красавчик да отшил! Смотри, чтоб она тебе в следующую кружку не плюнула!

– А я больше ничего брать и не собирался, – хмыкнул Фокс. – Раз уж тебе, добрый господин Герелл, скучно – расскажи, как тут дела. Я издали еду, тоже натосковался без беседы, потому и любые новости, как и враки, охотно выслушаю!

Как будто тебе и правда интересно, а…

Ну, новости лишними не бывают… а так он меня бы расспрашивал! Врать, не путаясь, я умею – но кто тебе сказал, что так уж люблю?

Айенга неопределенно поворчала – Фокс готов был поклясться, что ей сделалось смешно, смешнее даже, чем при гизелиных неловких ухаживаниях.

Впрочем, Фокс рассчитал верно – соблазненный возможностью невозбранно чесать язык, путник охотно разливался: о том и сем, о ценах на зерно и о разбойниках на дорогах, о том, какое полотно ткут в Бруне, и о недавно выскочившей в третий раз замуж веселой вдовице Нумии, и, конечно, о всяких небывалых слухах – что видели-де в здешних лесах странное, противоестественное диво: козулю с человечьим ликом.

Когда-то, начал Герелл, сказывают, был у здешней земли такой правитель – барон Тавтейр, и после его фамилия всему ларанду имя дала. Барон, как водится в сказках, был храбрый рыцарь, мудрый и примерный муж и земля при нем жила без великих бед, равно как и люди всегда могли найти защиты от неправого у этого барона… но обычно в таких сказках есть и другой рыцарь – полная противоположность первому. Случилось так, что он-то, злой барон и бесчестный рыцарь, соперник храброго Тавтейра, подгадал момент и убил на охоте его. Уж больно хотелось злодею получить красивый замок и все тавтейрские земли себе.

А потом, завершив расправу над хозяином замка, он прикинулся гостем – и въехал в замковые ворота, назвал семя новым повелителем и взял в плен всех знатных, кто был тогда в замке. Те не слишком горели желанием сдаваться – тогда-то злой барон и порешил всех обитателей, дерзнувших дать ему отпор, без разбору.

Герелл рассказывал не торопясь, со вкусом – видимо, заметил интерес в глазах незнакомого путника, и был польщен оным. Еще бы, кому не лестно рассказать свежим ушам местную легенду, которую все знакомые знают, почитай, с детства? Крайморец допил пива, взял еще – пил он, казалось, вовсе не хмелея, и только ярче и выразительнее делался его голос. Перевел дух, закусил хлебной краюхой и продолжил, не сбившись ничуть. Вот, говорил, вроде как у барона Тавтейра была маленькая дочка, красавица с золотыми волосами, точно выпряденными светлыми колдуньями из золота. И тот захватчик ее, маленькую девочку, тоже убил. Не совсем со зла – как говорят, она кинулась заслонить приговоренного брата, ну а тот просто рубанул мечом. Ну и отрубил голову девочке, голова покатилась… Только вот оказалось, что замковая служанка, стряпуха, была ведьма. Не вредила людям слишком и жила мирно, вот никто и не знал. Та ведьма схватила отрубленную девичью голову, унесла на болото к другим ведьмам – псы злые шли по следам, не нашли следа ведьмы, вернулись ни с чем. Там, на болоте, кошмарные колдуньи пришили голову бароновой дочки к козульему телу: раскрылись человечьи глаза, застучали козьи копытца – было две смерти, стала одна, то ли жизнь, то ли длинная смерть, неясно. Но ясно одно – после этого в прежде благих и прекрасных землях Тавтейр не стало житья никому – ни простому люду, ни слугам нового барона, ни ему самому.

Наводила козочка с золотыми рожками то бурю, то потоп, то сама била копытами тех, кто ей не по нраву – сколько ни пытались ее поймать, да все без толку. Так она изводила рыцаря-злодея до той поры, пока не исполнилось ей столько лет, чтоб могла бы она – будь, конечно, человеком, а не козой колдовской! – унаследовать замок. Тогда вышли из лесу звери, твари ночные, ведьмины порождения – и напали на замок, и рухнули ворота по слову наследницы. И козочка убила барона-лиходея, пронзила своими золотыми рожками злобное и трусливое сердце его. Одни говорят – она должна была сделаться человеком и сесть на отцов престол, да только не получилось, вроде как. Или получилось, но не так, как всем нормальным живущим было бы на добро – потому что замка с той поры никто отыскать не смог, он исчез, точно его слизнул великанский облачный змей или проглотил вместе с основанием линдвурм. И с той поры нет к тому замку нормальной дороги для живущих – зато сам он появляется из ниоткуда перед путниками, выныривает из лесного тумана. Горят огни на стенах, двор освещен, ворота распахнуты – заходи, если устал! Примут как гостя – разве то лихо, что слуги в замке сплошь звери лесные да колдовские?

Нет, не то лихо. А то, что обратно никто из заночевавших в волшебном замке не вернулся – пропал, как есть. Выехал из ворот, но никуда не приехал, никогда – потому что замок больше не часть мира живущих, а чародейское лихо место – куда ведут дороги, на которые указывают его ворота, никто не знает. Точно не к людям, точно.

Так и звучал голос Герелла в ушах – густой, чуть хрипловатый: не входи в те ворота, не слушай, если станут звать… козулю ночью увидишь – не трожь. И не говори с нею – раньше, у нас сказывают, ее видели только перед каким лихом, но то, наверное, враки, я не особенно верю